Aerojam

 
 

Новости

29 июня 2014

From Europe with love

Николай КоршуновПривет, друзья. С вами Николай Коршунов, бас-гитарист группы «Крематорий».

Сразу хочу предупредить, что эти эссе в жанре путевых заметок имеют мало отношения к музыке как таковой. Так получилось, что в июне нынешнего года мне удалось провести десять дней во Флоренции, Венеции, Риме и Париже. Впечатления, записанные ниже, изначально представляли собой нечто вроде комментариев к фотографиям, выложенным мной на моей странице «В Контакте» для развлечения моих друзей. До тех пор, пока я не понял, что слова главнее картинок, поскольку я могу рассказать обо всём, что не успел, – или не мог, – увидеть фотоаппарат. Надеюсь, что вам также будет небезынтересно.

Настоящий текст представляет собой исправленную и дополненную версию моих записей и публикуется с любезного согласия группы «Крематорий». Римская глава написана специально для сайта Crematorium.ru и ранее нигде не издавалась.

I

Летом Флоренция пахнет совсем не так, как зимой. Выходит, что я был здесь и зимой, и сейчас, – первый раз, – летом. Счастливый я человек, короче говоря, можете начинать завидовать. Поэтому знаю и могу сравнить.

Зимой тут всё стерильно. Иногда, говорят, даже снег идёт. Врут, наверное – представить себе заснеженную Флоренцию я могу только после хорошей дозы спайса, не дай бог, конечно, такую дрянь курить. А летом всё совсем по-другому. Флорентийский городской организм летом существует по принципу «что естественно, то не безобразно». Дескать, что есть, то и есть, чего уж там. Поэтому воздух напитан пикантной смесью хвойной смолы, полевых трав, затхлой воды вялотекущей реки Арно и чего-то такого специфически, не к столу будь помянуто, собачьего.

Впрочем, не в упрёк флорентинцам будет сказано про собак. Собак в Италии любят самозабвенно, что, в принципе, достойно всяческой похвалы. Возят их с собой в семейные походы по пригородным аутлетам, например. А там водят их наравне с другими членами семейств по магазинам Rifle и Marina Militare. Собаки, тоже не в упрёк им будет сказано, ведут себя с достоинством, ходят важно, соблюдают себя как должно. Ну, а поскольку гулять в итальянских городах им особо негде, – везде асфальт и брусчатка, – гуляют человеческие друзья по улицам и нужды свои справляют в ливневые стоки. Летом иногда пованивает.

Зато какой кайф наблюдать за хозяевами. Этой зимой прямо на площади у Санта-Мария дель Фьоре я наблюдал трогательную картину. Гуляли огромного, хорошо упитанного, пушистого зверя. Зверь давал себя гладить всем желающим и тихонько урчал от удовольствия. Пока не появился другой примерно такой же, и все желающие начали гладить уже его. Похоже на то, что для владельцев собак это постепенно превращается в род спорта – чья собака больше, упитаннее и пушистее.

Ну а что до меня, то моя слабая фантазия до сих пор не в силах осознать себя пребывающим в Италии. Возможно, с лютого недосыпа. Я провёл ночь в аэропорту, потом ещё три часа летел в Дюссельдорф, потом ещё два с половиной ждал на стыковке, потом ещё два часа лёту до Флоренции. Ещё потом я с чемоданом и бас-гитарой наперевес нарезал круги вокруг Санта-Мария Новелла в поисках точки продажи Firenze Card, а под конец упал в угаре на кровать в номере, чтобы вскочить с неё двумя часами позже с мыслью: «Чувак, ты уже полдня во Флоренции и до сих пор не пошёл гулять – это же полный абзац, какого хрена ты тогда вообще сюда приехал?» На этом месте моя хрупкая психика окончательно вышла из строя, а я с фотоаппаратом в зубах обнаружил себя на площади у Санта-Мария Новелла, Санта-Мария дель Фьоре, Санта-Кроче, Пьяцца Синьория, Понте Веккьо, виа Корсо, далее везде…

Завтра в восемь тридцать я намерен быть в галерее Уффицци. Четыре дня во Флоренции – это катастрофически мало. Чёрт меня дёрнул ехать ещё и в Венецию, и в Рим. Остаётся надеяться только на то, что сегодня вечером на Меркато Нуово мои десять российских рублей успешно провалились в решётку водостока прямо с языка кабана. Есть надежда, что вернусь сюда опять. По крайней мере в нынешнем январе это сработало.

View the embedded image gallery online at:
http://crematorium.ru/news-band/2455-2014-06-29#sigFreeId5582f0fb8a

II

По флорентийскому времени сейчас двадцать минут одиннадцатого. Я сижу в номере, допиваю вчерашнюю бутылку fragolino пополам со Sprite Zero – вкуснейшая штука, надо сказать. И думаю о том, что Firenze Card, оказывается, реально полезная вещь. Не ожидал.

Создатели её упирают на то, что всего за семьдесят два евро вы получаете на семьдесят два часа бесплатный доступ во все флорентийские музеи, бесплатный wi-fi в городе, бесплатный проезд на общественном транспорте и ещё массу различных ништяков типа «информационной поддержки». Надо полагать, можно туда позвонить, если заблужусь, и меня поддержат морально.

Вся хитрость в том, что, разумеется, все эти вещи по отдельности стоят гораздо больше, чем семьдесят два евро. Но Firenze Wi-Fi не обеспечивает сквозного покрытия по всему городу: у Санта-Мария дель Фьоре — да, на площади Синьория — да, но уже чуть похуже, а у Санта-Кроче может и не найтись. Автобусы и трамваи во Флоренции также имеют место быть, но покажите мне человека в здравом уме, который, скажем, от Палаццо Пити будет ждать автобуса, чтобы доехать до Санта-Мария Новелла. Какового, замечу мимоходом, ещё к тому же и нет в объективной реальности: от Пити до SMN автобусы не ходят, нет такого маршрута. Ну, а для того, чтобы выиграть в цене при посещении музеев с помощью Firenze Card, нужно шататься по ним очертя голову все семьдесят два часа кряду.

И всё-таки есть одна вещь, ради которой, как я понимаю, карта и создавалась. В суровом итальянском феврале (переменная облачность, больше солнечно, чем пасмурно, плюс двенадцать градусов на солнце) туристы почему-то не горят желанием приобщаться к Прекрасному. Им почему-то кажется, что лучше и удобнее всего делать это в солнечном итальянском июне (ясно, плюс тридцать градусов в тени). И поскольку это, на мой взгляд, в корне неверное представление разделяет абсолютное большинство, очереди в главные музеи Флоренции в это время года превышают аналогичные в мавзолей Ленина лет эдак тридцать тому назад.

Тут-то и появляется на божий свет волшебная Firenze Card. C помощью которой её держатель может поиметь не только бесплатный, но и приоритетный доступ в любой музей. На практике это выглядит так: вы радостно идёте мимо шедевральной очереди через отдельный вход мимо общей билетной кассы, прикладываете карточку к терминалу. И всё.

Одним словом, если бы не Firenze Card, я бы стоял в очередях до сих пор. А вышел в свет я сегодня куда как рано — часов около пяти утра меня без избыточных церемоний разбудили птицы за окном. Пели не вместе, но громко и убедительно, явно получая массу удовольствия от процесса. Не сказать, чтобы я был в восторге от этой идеи, но и возражать тоже не стал: в голове почему-то всю ночь крутилось, что фраза Данте «Земную жизнь пройдя до половины, я очутился в сумрачном лесу» имеет какое-то отношение к кризису среднего возраста. Наверное, не такая уж глупая мысль, но не всю ночь подряд. Поэтому у входа в Уффицци я оказался ровно к открытию, чтобы увидеть вышеупомянутую шедевральную очередь и восславить собственную предусмотрительность и жабоустойчивость.

Несколькими часами позже у галереи Академии ситуация повторилась зеркально. С поправкой на то, что жара стала больше, а значит, и народу, соответственно, прибавилось. Даже с картой пришлось честно отстоять в альтернативной «очереди идущих без очереди» невыносимых пять минут. Как некоторые уже поняли, оно того стоило.

Сравнивать копию Давида, подпирающую собой копию стены из Барджелло в Пушкинском музее с оригиналом — всё равно, что сравнивать живого человека с мертвецом. В ГМИИ выставлен труп статуи Микеланджело. В галерее Академии на постаменте стоит живой парень, только почему-то каменный и очень здоровый. Если учесть, что на изготовление шедевра пожертвовали неликвид, запоротый предыдущим умельцем, и сопоставить этот забавный факт хотя бы с самым поверхностным впечатлением от посещения Уффицци, Барджелло, Пити, далее везде, становится очевидным, что две тысячи лет Италия вообще и Флоренция в частности безостановочно строгали гениев.

Эта же мысль посещает меня, пока я лезу с яруса на ярус колокольни Джотто, которую сегодня, скорее всего, вряд ли бы построили лучше, несмотря на технологии и сопромат. Погуглите год постройки, и вы поймёте, что я имею в виду. Правда, к счастью для себя (или к несчастью, кому как больше нравится), на нынешних мастерах искусств уставшая размножать титанов итальянская природа заслуженно отдыхает — на выезде из аэропорта Перетола я уже имел удовольствие видеть образец. Скульптура явно современной фабрикации, призванная символизировать радость полёта и всё в таком духе, больше всего напоминала несуразно откормленного бройлера в масштабе сто к одному.

***

Пару часов назад, сидя на раскалённых за день белых мраморных ступенях Санта-Мария дель Фьоре, я неожиданно нашёл пять евро одной бумажкой. Решил, что тратить не буду. Приеду домой — положу закладкой в новую книгу Бруно Нардини о Леонардо да Винчи, купленную сегодня в книжном магазине Академии. Русского перевода ещё нет в продаже — только английский, но читать начал ещё в магазине и до сих пор не могу оторваться. Придётся ради такого дела перетряхнуть азы.

View the embedded image gallery online at:
http://crematorium.ru/news-band/2455-2014-06-29#sigFreeId48c344a800

III

Был такой писатель – Дмитрий Мережковский. Умер в начале сороковых годов двадцатого века в Париже, в эмиграции, предварительно от большого ума сравнив по радио напавшего на СССР Гитлера с Жанной Д'Арк. В результате чего от него отвернулись даже самые яростные антикоммунисты.

Короче говоря, как относиться к личности Мережковского – это дело вашей совести, но вот что касается его творчества – оно убийственной мощности. Как историк, Мережковский лез в такие дебри и знал досконально такие фактуры, которые не проходят нынче в должном объёме даже на философских факультетах. По крайней мере, читая «Юлиана Отступника», я в своё время узнал о раннехристианских ересях много нового и полезного для развития мозгов в нужном направлении.

Вспоминаю Мережковского я к тому, что Флоренцию можно воспринимать очень по-разному. Например, через призму литературных ассоциаций. Оставим в покое Дэна Брауна; не знаю, сколько ему заплатило за «Инферно» итальянское министерство туризма, но в любом случае вряд ли стоило бы настолько цинично списывать путеводитель. Другое дело, когда за перо берётся историк-профессионал. Так уж получилось, что «Леонардо да Винчи. Воскресшие боги» Мережковского уже долго обитают у меня на столе. «Рабочем столе», разумеется. И именно сегодня культурная карта в голове начала совпадать с местностью, а хорошо знакомый текст – с флорентийской географией. Ощущения, как и следовало ожидать, непередаваемые.

Вот Санта-Мария дель Фьоре, где читал свои проповеди Джироламо Савонарола:

«Последние звуки органа замирали под гулкими сводами Мариа дель Фьоре… Под стрельчатыми арками, уходившими ввысь, было темно и таинственно, как в дремучем лесу. А внизу кое-где лучи солнца, дробясь в темно-ярких стеклах, падали дождем радужных отблесков на живые волны толпы, на серый камень столбов. Над алтарем во мраке краснели огни семисвещников».

Вот Площадь Синьории, где Савонарола в припадке мракобесия жёг карнавальные маски, лютни, скрипки, книги, картины:

«(На площади Синьории) перед темною, стройною башнею Палаццо Веккьо, рядом с лоджией Орканьи, готов был костер, в тридцать локтей вышины, сто двадцать ширины – восьмигранная пирамида, сколоченная из досок, с пятнадцатью ступенями. На первой нижней ступени собраны были шутовские наряды, парики, искусственные бороды и множество других принадлежностей карнавала; на следующих трех – вольнодумные книги, начиная от Анакреона и Овидия, кончая «Декамероном» Боккаччо… Над книгами – женские уборы: мази, духи, зеркала, пуговки… ; еще выше – ноты, лютни, мандолины, карты, шахматы, кегли, мячики – все игры, которыми люди радуют беса; потом – соблазнительные картины, рисунки, портреты красивых женщин; наконец на самом верху пирамиды – лики языческих богов, героев, философов из крашеного воска и дерева. Надо всем возвышалось громадное чучело – изображение дьявола, родоначальника «сует и анафем», начиненное серой и порохом, чудовищно размалеванное, мохнатое, козлоногое, похожее на древнего бога Пана».

На виа Кальцайоли, где сегодня квартируют самые модные и дорогие магазины, несколько веков назад люди были готовы живьём жечь друг друга и самих себя. Разумеется, во имя самых высоких убеждений:

«На улице Чулочников, перед Орсанмикеле, там, где стояло в углублении стены бронзовое изваяние Андреа Вероккьо – апостол Фома, влагающий персты свои в язвы Господа, – была особенная давка. Одни читали по складам, другие слушали и толковали вывешенные на стене, отпечатанные большими красными буквами, восемь богословских тезисов, истину коих должен был подтвердить или опровергнуть огненный поединок».

А вот памятный знак на той же площади Синьории – медные буквы в гранитном кольце брусчатки. Здесь немногим позже сожгли Савонаролу и несколько его монахов под бурные и продолжительные овации всех, кто недавно плясал вокруг костра с картинами и книгами:

«Казнь была назначена на 23 мая 1498 года, в девять часов утра, на площади Синьории, перед палаццо Веккьо, там же, где происходили сожжение сует и огненный поединок. В конце длинных мостков был разложен костер; над ним стояла виселица – толстое бревно, вбитое в землю, с поперечною перекладиною, с тремя петлями и железными цепями. Вопреки усилиям плотников, долго возившихся с поперечной перекладиною, то укорачивавших, то удлинявших ее, виселица имела вид креста. Такая же несметная толпа, как в день поединка, кишела на площади, в окнах, лоджиях и на крышах домов».

И место, рядом с которым, если верить Мережковскому, Леонардо впервые узнал о смерти моны Лизы Джоконды:

«Против церкви Санта-Тринита, у моста, на углу набережной и улицы Торнабуони, возвышался огромный, из дикого коричнево-серого камня, с решетчатыми окнами и зубцами, напоминавший средневековую крепость, палаццо Спини. Внизу, по стенам его, как у многих старинных флорентийских дворцов, тянулись широкие каменные лавки, на которых сиживали граждане всех возрастов и званий, играя в кости или шашки, слушая новости, беседуя о делах, зимою греясь на солнце, летом отдыхая в тени».

Я завидую чёрной и ядовитой завистью итальянским школьникам. Подозреваю, что в большинстве своём они учатся примерно так же, как большинство школьников всего мира – то-есть из-под палки. Но по крайней мере те, кто учится с охотой и прилежанием, могут изучать многие вещи на местности там, где мы учили их по картам, фотографиям и прочим не особо вдохновляющим артефактам. Очень трудно сознавать, сколько всего было пропущено мимо ушей просто потому, что мне вовремя не удалось увидеть своими глазами: вот улица, по которой ходил Леонардо! вот дом, в котором жил Микеланджело! вот его могила в соборе Санта-Кроче! вот церковь, где Данте увидел Беатриче, а вот из этого многоэтажного строения его много позже выгнали в Равенну и лишили флорентийского гражданства, чтобы потом ставить ему памятники на каждом углу и безуспешно выпрашивать у Равенны хотя бы его прах!

Но, конечно, лучше поздно, чем никогда.

View the embedded image gallery online at:
http://crematorium.ru/news-band/2455-2014-06-29#sigFreeId09cea86700

***

Впрочем, Флоренция готова открыться с неожиданной стороны не только фанатам исторического чтива. Это – один из самых «физических» городов по части различных прогулок, переходов, подъёмов и спусков, и, скажем, в садах Боболи нечего делать тому, кто не любит ходить пешком по пересечённой местности. Особенно в три часа дня летом, когда на широких каменных балюстрадах садовых лестниц и смотровых площадок можно легко жарить яичницу.

Крутые склоны густо засажены растительностью, образующей разнообразные фигуры и формы по всем правилам барочной садовой скульптуры. Под кустами живут личной жизнью и прячутся от итальянского лета бойкие зелёные ящерицы, всячески уклоняющиеся от прямого общения. Зато их очень хорошо слышно – в отличие от шумных флорентийских улиц в Боболи стоит расслабленная тишина, такая, что слышен даже шорох сухих листьев под ящеричными лапками. Нарушают её время от времени только голоса туристов из азиатских стран, находящихся в постоянной слабо мотивированной ажитации и угаре. Но с этим, по-моему, ничего не поделаешь: менталитет.

Ещё одна неожиданная сторона города приоткрывается, когда начинаешь обращать внимание на стены домов и дорожные знаки. Как уже было сказано неоднократно, «забор суть записная книжка народа». Народ нынче пошёл креативный, поэтому, вместо бессодержательного сквернословия дестройничает с художественными наклонностями. Например, вандалит дорожные знаки, дополняя их лаконическими наклейками и рисунками, существенно меняющими смысл изображения. Что, на мой взгляд, ничем не хуже бройлера в аэропорту и, в любом случае, гораздо смешнее.

У входа во многие уличные кафе выставлены прямо на тротуар миски с водой – я уже рассказывал о том, как трепетно флорентинцы относятся к человеческим друзьям. Некоторым из них сопутствуют письменные объявления такого, примерно, содержания: «Только для собак. Людям пить нельзя». Любопытно, были ли прецеденты до появления объявлений, и сколько раз.

А тем, кто ложится спать на нижних этажах, спокойного сна можно только пожелать, поскольку радостные толпы туристов, днём и ночью рассекающие по даунтауну, как правило, с трудом сдерживают в себе позитив. За исключением упомянутых выше азиатских туристов, которых слышно становится гораздо раньше, чем видно. Ну, а поскольку спасение утопающих – дело рук известно кого, то там, то здесь из окон развешены душераздирающие транспаранты: «Сон в самом разгаре! Тишина! Спасибо».

Культурно как. Не всё, видать, пожёг Савонарола.

View the embedded image gallery online at:
http://crematorium.ru/news-band/2455-2014-06-29#sigFreeId4304b4492b

IV

(Давайте представим ненадолго, что я – это закадровый голос из «Drowning by numbers» Питера Гринуэя. Делать это совершенно необязательно, но как только я начинаю думать о велосипедных прогулках по Флоренции, у меня в голове почему-то материализуется Смат Мэджетт, формулирующий правила игры. Такой вот у меня бьютифул майнд.)

Эта игра состоит в том, что вы ездите по Флоренции на специальном устройстве, имеющем два колеса и приводящемся в движение мускулами ваших ног с помощью педалей. Смысл игры – забраться немножко дальше, чем вы могли бы сделать это пешком, и увидеть немножко больше.

Ваши задачи: не запутаться в улицах, пытаясь привязаться к местности, не попасть под местные авто, которые будут перемещаться по дорогам почти так же хаотически, как и вы сами, попробовать удержать руль, тормоза и карту города всего лишь двумя руками, хотя удобно было бы как минимум тремя. Время от времени вам придётся делать неожиданные остановки, чтобы спросить дорогу или достать фотоаппарат и сделать фото; в одной трети случаев вы, сами того не желая, перегородите тротуар или проезжую часть, а ещё в одной трети – проходящий мимо негр, торгующий брелками, скажет на ломаном английском: «Сан-Миниато? Итс он зе хилл. Ап! Ап!», – и покажет пальцем в небо.

Я действительно хотел увидеть церковь Сан-Миниато на Пьяццале Микеланджело, арендовав перед этим на пару часов электровелосипед в небольшой конторе рядом с Санта-Мария дель Фьоре. Найти её легко: нужно всего лишь пройти мимо баптистерия и колокольни Джотто, оставив их сзади и слева, вдоль стены собора, и где-то примерно на середине расстояния между колокольней и куполом свернуть направо. Улица настолько узкая, что по ней с трудом проезжает большой автомобиль, но метров через тридцать вы обязательно увидите белый велосипед с батареей под седлом у открытой двери с надписью от руки: «Electric bikes 4 rent». Обрадовав владельца проката тем, что дома в Москве у меня стоит примерно такой же, а, стало быть, опыта езды на гибридах у меня навалом, я получаю на руки байк с противоугонным замком, оставляю паспорт в залог и выезжаю обратно на площадь Иль Дуомо.

Отступив лирически, замечу, что велосипедов во Флоренции много. Даже не просто много, а очень много. Но слова «очень много» ничего вам не скажут, даже если я напишу их три раза капсом. До тех пор, пока вы сами не увидите, как навстречу едут на велосипедах красивая девушка в мини-юбке и офисном макияже (зрелище это более откровенно, чем первые десять минут фильма «Шалунья» Тинто Брасса) и престарелая леди, везущая в корзине над передним колесом хозяйственную сумку и потрёпанную жизнью болонку. Или, на худой конец, не встретите колесящего у синагоги правоверного еврея в кипа и талит катан, но с велосипедной цепью и замком на шее.

Итак, первое правило велосипедных прогулок по Флоренции: никогда не ездить по историческому центру. Нет, конечно, запретить вам это делать никто не в силах, и даже я вряд ли вас отговорю, и ездить вы всё равно будете. Проблема в том, что Флоренция – это единственный город на Земле, объявленный ЮНЕСКО культурной ценностью и достоянием человечества целиком. Поэтому чем ближе к центру города, тем выше вероятность того, что под колёсами у вас окажется довольно крупнозернистая брусчатка, помнящая ещё ноги Микеланджело. Что характерно, ваша задница также запомнит её всерьёз и надолго.

Отсюда – правило номер два: как можно скорее перестать заниматься мазохизмом и уходить в сторону набережных Арно. Для тех, кто хочет «просто покататься», не создавая себе особенных нагрузок на нижние конечности, есть замечательный парк Le Cascine – «Усадьбы», который начинается от Пьяцца Витторио Венето, если ехать из центра. Попасть туда, скажем, от Понте Веккьо, можно, двигаясь всё время по набережным Корсини и Америго Веспуччи, а доехав до моста Венето, свернуть направо. Это один из самых популярных веломаршрутов внутри города, благо набережные, не в пример исторической брусчатке, покрыты хорошим, годным асфальтом, и на них выделены велодорожки, отграниченные отбойниками от автодороги. Это приятно.

Но мы не ищем лёгких путей. Умный в гору не пойдёт и тем более не поедет, но вот вам правило номер три: для всех желающих повышенной физической активности существует ещё один популярный маршрут. Форсировать реку по Понте Веккьо в направлении Палаццо Пити, оказавшись на другом берегу Арно свернуть налево и по набережным доехать до Пьяцца Ферруччи. Далее дорога пойдёт резко в гору и будет продолжать издеваться над вашими ногами километра два-три. Зато каждый, у кого найдётся вагон здоровья для серпантина, сможет, основательно его разгрузив, насладиться зрелищем Сан-Миниато – небольшой, но обалденно красивой церкви двенадцатого века, с одной стороны, и превосходной панорамой Флоренции – с другой.

Тут-то и подвернулся негр, о котором я говорил чуть раньше. Подвернулся, надо сказать, совершенно не ко времени, потому что до площади Ферруччи я ещё не доехал. Диалог наш состоялся на Пьяцца Погги, откуда к Сан-Миниато ведёт дорога совсем уж смертоубийственной крутизны. Каковую я решился героически преодолевать, понадеявшись на помощь электродвигателя. И, как оказалось, совершенно напрасно. Конечно, мой московский агрегат залез бы на такой холм на счёт «три». Флорентийский аналог из проката оказался послабее, с движком ватт на триста пятьдесят, захлебнувшимся на середине подъёма даже на первой передаче и максимальном уровне поддержки. Так что на гору я лез практически на одних педалях, проклиная собственный топографический кретинизм. Зато потом, как поёт популярный ансамбль, «видишь, там на горе-е-е…»

Правило номер четыре. Летом во Флоренции днём термометр редко опускается ниже плюс тридцати. Соответственно, дожди там бывают редко, но метко. Наблюдая Флоренцию от дверей Сан-Миниато с высоты птичьего полёта, я обратил внимание на то, что над городом собираются тучи и кое-где даже вроде как уже идёт дождь. Но не придал значения, поскольку привык в основном к московским дождям.

Флорентийский летний дождь – это тропический ливень, который начинается с резкостью кунфуиста. И, конечно, совершенно бессмысленно пытаться сбежать от него даже на электровелосипеде. Стена воды догоняет меня как раз на середине Пьяццале Микеланджело, так, что я едва успеваю влететь вместе с велосипедом под навес какого-то передвижного ларька, торгующего кофе и бутербродами. Дождь хлещет по спине бронзовой копии «Давида» на смотровой площадке – «Давидов» во Флоренции три: оригинал в галерее Академии, мраморная копия у Палаццо Веккьо, там, где скульптура стояла до конца девятнадцатого века, и здесь. Посмотреть на статую спереди, предварительно не промокнув насквозь, нет уже никакой возможности.

Дождь кончается минут через двадцать пять так же неожиданно, и я таки начинаю спуск к площади Ферруччи. Несмотря на то, что с неба больше не льёт почём зря, с окружающих серпантин склонов хлещут вниз струи воды, коричневой от глины и сосновых игл. Миновать потоки нереально, поэтому к дверям проката я подъезжаю не только мокрый, но и порядочно нечистый. Велосипед, а главное – батарея, правда, в полном порядке и нигде ничего, паче чаяния, не коротнуло. Повелитель байков понимающе смотрит на меня, когда я произношу сакраментальную фразу «It seems to me that my luck is little bad for today» и даже сбрасывает пару евро с повременной оплаты, мотивируя отсутствием сдачи. Похоже, дожди летом во Флоренции случаются даже не ежемесячно.

В следующий раз поеду в «Усадьбы». Надеюсь, что с погодой человек из проката договорится – никому неохота терять два евро.

View the embedded image gallery online at:
http://crematorium.ru/news-band/2455-2014-06-29#sigFreeIdb251ba68fc

V

Скоростной поезд «Серебряная стрела», – Frecciargento, – идёт от венецианского централа Санта-Лючия до флорентийского вокзала Санта-Мария Новелла чуть больше двух часов. Мог бы и быстрее, но притормаживает с двухсот шестидесяти километров в час до обычных общечеловеческих скоростей, чтобы подобрать пассажиров из Падуи и Болоньи. Юные падоване радостно носятся по проходу между кресел и орут. Большинство умиляется, я напрягаюсь. Поскольку встал сегодня в шесть, проснулся в районе девяти, а в десять с копейками уже топтал венецианский перрон. Впрочем, «топтал» – не то слово: terra, такой, чтоб firma, здесь действительно мало. Если бы на Московском вокзале в Питере, к примеру, канал начинался сразу за бюстом Петра I — действительно была бы северная Венеция.

В отличие от Frecciargento, вапоретто мне попался неторопливый, напоминающий всеми своими повадками, запахом выхлопа и спорадической качкой советский жёлтый автобус СвАРЗ. Не говоря уже о звуке переключающейся передачи — вообще один в один. Как, вы не знаете что такое вапоретто? Пару лет назад я бы тоже не догнал или сделал бы вид, что понял, а на самом деле представил бы себе что-то такое среднее между Тинторетто и кватроченто. Зато теперь я на нём накатался практически до морской болезни. Вапоретто — это такой вид водоплавающего общественного транспорта. В Москве его ближайшим аналогом является речной трамвайчик, но, в отличие от последнего, на нём катаются не только интуристы, которым некуда девать эти странные русские dengi, а все желающие по своим рабочим и бытовым потребностям. Кроме вапоретто, кстати, никакого другого общественного транспорта в Венеции нет и не предвидится.

Ну и бездельникам типа меня это тоже хорошее подспорье. Пока вапоретто номер 4.1 (есть ещё и 4.2, правда, остальные номера маршрутов соответствуют натуральным числам, а ещё есть номер N — ночной, и я готов себе представить, каково это — рассекать по венецианским каналам ночью, в следующий раз поеду минимум дня на четыре и с ночёвкой, естественно!), так вот, пока вапоретто номер 4.1 неторопливо переползает из канала ди Фузина в канал делла Джудекка, а потом столь же основательно швартуется у остановки «Сан-Захария — площадь Сан-Марко», у меня наступает полный разрыв шаблонов и когнитивный диссонанс. Дело даже не в многочисленных гондолах, гондольерах и прочих проявлениях ходульной романтики, за которой в Венецию ездят женщины среднего возраста и умственных способностей. Где ещё, кроме как на канале Сан-Марко, можно увидеть, как вапоретто, разворачиваясь поперёк течения, сбрасывает газ, чтобы пропустить гигантский четырёхпалубный лайнер, которого тянут по заливу в море целых два буксира?

Ладно, насчёт лайнера я почти пошутил. Всё остальное происходит совершенно всерьёз. Я уже сетовал вчера насчёт невозможности изучать историю на местности, а не на карте. Венецианская местность уставлена историей гуще некуда, причём историей отборной и узнаваемой на раз. Тем, кто попроще, хватит с головой площади собора святого Марка с одноимённой стометровой колокольней, Дворца Дожей, небольшого, изумительной красоты садика по соседству – «Сан-Марко Гардинетти», моста Риальто, по дороге к которому вам обязательно впарят какой-нибудь прибамбас из муранского стекла, «настоящую венецианскую маску» или четыре магнитика на холодильник за десять евро. Индивидам с претензиями на запросы и образ мыслей достанется впридачу галерея Академии, Сан-Джорджио Маджоре, Санта-Мария делла Салюте, падающая колокольня церкви святого Николая Греческого, которая, в отличие от распиаренной пизанской башни, существенно менее известна, хотя падает ничуть не хуже…

И поимейте в виду на будущее: ехать в Венецию на двенадцать часов — это совершенный идиотизм. Всё равно, что специально слетать на Марс на три дня. Но, по крайней мере, я теперь значительно более отчётливо представляю, чего именно добивался Пётр I и где именно он насмотрелся. Теперь надо только придумать, кому подарить три магнитика на холодильник.

View the embedded image gallery online at:
http://crematorium.ru/news-band/2455-2014-06-29#sigFreeId1bb6368a1c

VI

После предыдущего моего рассказа о Венеции неожиданно оказалось, что среди читающих мои вечерние заметки есть масса её ценителей. К чему я был морально готов, поскольку количество говорящих по-русски на одной только площади Сан-Марко почему-то уже бросается в глаза. Так, например, утром я получил письмо, в котором камрад, в ближайшее время собирающийся туда ехать, просит поделиться свежими впечатлениями на тему «что больше понравилось и куда стоит сходить».

Поскольку большим специалистом по Венеции я себя не считаю, ниже будет изложен весь мой имеющийся в наличии опыт общения с городом, частично даже в картинках. Также я не берусь сочинять путеводитель — это краткий обзор главных, на мой взгляд, ценностей и красот Венеции, которые я имел счастье обозревать в условиях жёсткого цейтнота и выбранных в соответствии с моим личным рейтингом таковых. Исходные установки обзора совпадают с моим собственным путешествием: прибытие рано утром, отъезд вечером.

Если вы приехали в Венецию поездом, имеет смысл позаботиться о проездных документах заранее. Транспорта в городе мало и он дорогой. Однократный билет на 90, по-моему, минут с правом провоза одного места багажа и без ограничения числа пересадок с одного водного автобуса на другой, стоит 7 евро. Поэтому имеет прямой смысл закупить транспортную карту без ограничения поездок на 12 часов, один или несколько дней (билет на 12 часов стоит 18 евро, то-есть три продолжительных поездки на вапоретто в день уже отбивают его со скидкой). Множество city sights круче всего смотрятся именно с воды, более того, некоторые из них увидеть не с воды вообще довольно проблематично, имеется также ночной маршрут за те же деньги для любителей ночной романтики. Маршруты водных автобусов перекрывают почти всю систему венецианских каналов, точные подробности без проблем гуглятся. Транспортные карты Venice city pass продаются в офисе слева от выхода из вокзала (если стоять к нему спиной). Там же можно купить карту города, но наличием таковой лучше озаботиться заранее. Карта стоит 2,5 евро и не отличается обилием подробностей, так что любая из общедоступных источников вполне подойдёт для того, чтобы её заменить.

Сразу перед выходом с вокзала можно увидеть Большой канал и остановки вапоретто. В самую популярную туристическую часть города идут маршруты 2, 4.1, 4.2. Билет обязательно активировать, приложив к сканеру и дождавшись его реакции. Списки всех остановок всех маршрутов есть на любой станции вапоретто, направление движения также отмечено. Если продолжать стоять к вокзалу спиной, слева же можно увидеть церковь Санта-Мария ди Назарет. Также налево от выхода со станции уходит торговая улица Rio terra' lista Spagna (хотя за очень редким исключением в Венеции на всех улицах торгуют сувенирами и прочим забавным барахлом), с которой начинается пешеходный маршрут к мосту Риальто.

Например, первым подошёл вполне приемлемый для наших целей водный автобус маршрута 4.1 в направлении остановки «Сан-Захария — площадь Сан-Марко». Занимать место лучше на открытой палубе, чтобы не мешать другим пассажирам своими постоянными криками «О! Это же это!»

После выхода из Большого канала 4.1 следует по каналам ди Фузина, делла Джудеккка и началу канала Сан-Марко, где он разворачивается в обратную сторону и швартуется к площади. После выхода в делла Джудекка по правому борту обратят на себя внимание церкви Санта-Ефимия и дель Реденторе. На входе в канал Сан-Марко по правому борту останется остров Сан-Джорджио Маджоре с одноимённым собором, по левую — собор Санта-Мария делла Салюте. Оба здания грандиозных размеров и красоты, проплыть мимо и не заметить нереально.

Тем не менее, кое-кто может и не заметить, поскольку Санта-Мария делла Салюте наизусть знают только худо-бедно продвинутые фанаты Венеции, а Дворец Дожей, пусть даже на картинке, все видели неоднократно. Поэтому по мере приближения к остановке «Сан-Захария — Сан-Марко» все обычно смотрят в направлении Палаццо Дукале и удивляются, как он на себя похож.

Остановка вапоретто находится чуть в стороне от площади на набережной, поэтому до Дворца Дожей нужно пройти чуть вперёд по ходу движения. Из интересного там стоит засмотреть памятник первому королю объединенной Италии Виктору-Эммануилу II, который стоит на набережной делла Скьявони прямо напротив остановок. Чтобы попасть на Сан-Марко, надо преодолеть два ажурных моста через каналы, а также небескорыстное добродушие многочисленных сувенирных лавочников и гондольеров — по понятной причине в этом районе их больше всего.

Площадь Сан-Марко реально необъятная как по размеру, так и по количеству культурных ценностей на душу населения. Поэтому, даже если не учитывать возможные очереди, однодневный тур в Венецию разумнее ограничить вдумчивым осмотром музеев площади Сан-Марко, прилегающих к ней достопримечательностей, близлежащим мостом Риальто и водными прогулками на общественном транспорте. И ещё вам обязательно понадобится время, в течение которого вам таки впарят «настоящую венецианскую карнавальную маску».

Билеты в музеи Дворца Дожей и музея Каррера продаются раздельно, но если купить в кассе Дворца Дожей единый билет на посещение всех музеев площади Сан-Марко, он обойдётся дешевле — 16 евро. Покупайте пока дёшево, потому что билет на смотровую площадку колокольни придётся покупать за 8 евро особо. Вход в собор Сан-Марко бесплатный, но вход на коллонаду также придётся оплачивать.

Начинать осмотр лучше всего с музеев Дворца Дожей. Экспозиция построена сквозным проходом через весь дворец. Ключевые слова: Золотая лестница, Зал Большого совета с росписью Тинторетто и Веронезе, Зал Четырёх дверей с росписью Тициана, Зал Сената и «Битва при Лепанто» Веронезе, Зал Коллегии. После парадных и деловых залов Дворца всем желающим предстоит знакомство с коллекциями старинного вооружения и интерьером дворцовых тюрем. На выходе из музеев Дворца можно увидеть ещё один шедевр — Лестницу титанов, проход по которой сейчас закрыт.

Дальше имеет смысл посетить музей Каррера, объединяющий музей истории Венеции, картинную галерею, археологический музей с множеством римских подлинников, и музей Рисорджименто. Помимо всего прочего, в собор Сан-Марко не пускают с рюкзаками и сумками, а в гардероб музея Каррера можно войти и выйти без предъявления билета. Рюкзак оставляем на хранение, получаем ключ, смотрим музей, потом не торопясь идём в Сан-Марко (и на колокольню, если есть желание поснимать панораму города), ещё раз потом возвращаемся в гардероб и забираем вещи назад.

Высота от земли до смотровой площадки колокольни — 60 метров, вверх и вниз везут на лифте. Что вызывает ощущение некоего фэйка и нетрушности. На мой взгляд, на исторические высоты нужно лезть так, как лазили во время оно — своими ногами. Чтобы, так сказать, прочувствовать и осознать. С высот колокольни открывается красивейшая панорама города и близлежащих островов, площади Сан-Марко, Дворца Дожей, Старой и Новой Прокураций, набережной, а также стоящих на площади общеизвестных колонн Сан-Марко (с крылатым львом) и Сан-Теодоро (которого часто ошибочно принимают за святого Георгия с драконом). Вся эта красота стоит на том месте, где в средние века проводились массовые мероприятия развлекательного характера в виде публичных казней. На смотровой площадке колокольни работал Галилео Галилей, по этому поводу там установлена мемориальная доска.

После того, как с музеями Сан-Марко покончено, можно покормить голубей (везде стоят таблички «Пожалуйста, не кормите голубей», но всем это сугубо фиолетово) и обратить внимание на башню с часами и колоколом на вершине. Башня называется Торре дель Оролоджо, а в колокол, отмечающий часы, бьют молотами две фигуры, изображающие старого и молодого мавров. Правда, в силу того, что бронза от времени давно позеленела, то, что это именно мавры, совершенно не бросается в глаза. Башня имеет большое значение, так как: 1. Прямо за ней находится офис Посте Итальяно, откуда можно отправить всем родным и близким открытку со штемпелем Сан-Марко. 2. Рядом с башней начинается улица Мерсери, по которой можно дойти до моста Риальто.

Карта в Венеции практически бесполезна, поскольку даёт представление только об очень общем направлении движения. Улиц в городе такое неимоверное количество и некоторые настолько малы, что отмечать их все на карте не хватит никакого масштаба. Большинство из них к тому же никак не подписаны и заблудиться там легче, чем два пальца об асфальт. Во избежание конфузов на домах висят указатели со стрелками «К мосту Риальто», «К площади Сан-Марко», «К галерее Академии». Следуйте за ними и всё должно получиться. Дойдя до Риальто, потусив по окрестностям и сделав положенное количество фотографий, можно вернуться к Сан-Марко на вапоретто по Большому каналу, а можно повторить дорогу пешком, несколько видоизменив маршрут. You can do it on your own risk.

К этому времени у вас уже должны отвалиться ноги, а в руках болтаться пакет с венецианской маской, которую вы зачем-то купили. Действительно чего-то стоящие маски делаются вручную и стоят гораздо больше, чем то, что вы отдали за свою покупку, сделанную фабричным методом в количестве одного миллиона копий, и хорошо ещё, если в Италии. Отличный сувенир — муранское стекло. Вернее, поделки из стекла по технологии стекольщиков венецианского острова Мурано, охранявшейся в средневековье как государственная тайна, но они довольно дороги и хрупки. Самое время отдать должное общепиту, который, как и всё в Венеции, дорогой. Покупать еду на площади Сан-Марко не стоит в принципе, если вас, конечно не отпугивают бутерброды по десять евро. В переулках полно небольших заведений, торгующих распивочно и навынос, и цены там ниже почти вдвое. Искать супермаркет в туристических кварталах забудьте и думать, единственный известный мне «Billa» находится прямо напротив остановки Сан-Базилио, но до неё, увы, плыть и плыть.

После возвращения к Сан-Марко стоит выйти на набережную и пройти направо до упора. Через непродолжительное время можно набрести на маленький, но нереально красивый садик, «Гардинетти». Там много тени, цветов и зелени, есть лавочки, напротив канал, гондолы, Санта-Мария делла Салюте; программа на ближайшие двадцать минут — сидеть, смотреть и тащиться, как удав по стекловате.

Если речь продолжает идти об однодневной поездке, к этому времени у вас должно остаться часа два-два с половиной до поезда. Их лучше всего провести, катаясь по Венеции на вапоретто и пересаживаясь с маршрута на маршрут. Из прямых маршрутов до вокзала Санта-Лючия наиболее удобен и живописен номер 2: он начинается прямо от Дворца Дожей и идёт до станции через каналы делла Джудекка и ди Фузина, периодически приставая к разным их берегам. Если кто-то всё ещё хочет в гастроном на Сан-Базилио, то ехать надо как раз на «двойке».

К сожалению, однодневный маршрут не позволяет заглянуть в галерею Академии — собрание картин там на порядок богаче аналогичного в музеях Сан-Марко. Но это, конечно, не тот случай, когда можно посмотреть всё за лишних полчаса.

Примерно так.

View the embedded image gallery online at:
http://crematorium.ru/news-band/2455-2014-06-29#sigFreeId232b93704d

VII

Писать о Риме – это всё равно, что танцевать про космос. Не придумали ещё таких слов, чтобы вышло хотя бы похоже, и всё равно каждый поймёт по-своему, и всё равно при личной встрече всё будет катастрофически несопоставимо, а любые описания – глупы и неприличны.

***

- Слушай, до тебя вообще доходит, что мы тут в замке святого Ангела сидим и смотрим на Ватикан? На дом, где римский папа живёт?

- Не-а, ни фига не доходит. Не может быть. Ну вот просто тупо не может быть такого. А где он, кстати, живёт?

- А вон видишь крышу? Называется Апостольский дворец. Он из окна по воскресеньям проповедь читает, народу полный Ватикан собирается слушать. И ещё над крышей труба, из которой белый дым идёт, когда нового папу выбрали. Видел?

- Видел, конечно. Недавно же как раз и выбирали. По «Евроньюс».

- Так вот, это всё как раз здесь и было.

- Ну, за Ватикан!

- Слава папе римскому!

Я гуляю по летнему Риму. Как-то так получилось, что в летнем Вечном городе я тоже ещё ни разу не был, хотя приезжаю не в первый раз. Да и не во второй. И даже не в третий. Наблюдаю и сравниваю ощущения, и прихожу к парадоксальному выводу: от летнего Рима зимний Рим почти не отличается. Только больше цветов и гораздо теплее воздух, напитанный лёгким цветочным ароматом. Всё остальное почти совпадает – яркое солнце, голубое небо, тёмная зелень кипарисов, сосен и ещё каких-то вечнозелёных растений, плоские кроны которых так хорошо узнаются на картинах Леонардо. Мраморные доски с названиями площадей и улиц. Вечная, как Рим, очередь в Ватиканские музеи и собор святого Петра. Торговцы сувенирных лавок, в которых можно купить подарок на любой вкус – от настенного календаря «Флорентийские пенисы» с фотографиями интимных частей самых знаменитых флорентийских скульптур, начиная со статуи Давида и заканчивая карликом верхом на черепахе в садах Боболи, до розариев, чёток и портретов недавно канонизированного папы Иоанна-Павла II, равно как и нынешнего – Франциска I.

Я иду по знакомым и любимым маршрутам. С площади святого Петра ухожу налево к Рисорджименто, сажусь там на девятнадцатый трамвай, чтобы сойти у Морского министерства на виа Фламиньо и дойти пешком до Санта-Мария дель Пополо. Оттуда вверх по улице Джорджа Вашингтона к вилле Боргезе. У меня остаётся ещё несколько часов до поезда, и в картинную галерею я, скорее всего, успеваю. Но с огорчением понимаю, что способность восприятия на сегодня у меня катастрофически перегружена. После Ватиканской пинакотеки, фресок Рафаэля, Сикстинской капеллы и собора святого Петра в голове не остаётся места, куда можно было бы безболезненно складывать впечатления. Поэтому я поворачиваю к ближайшему выходу из станции метро «Спагна», чтобы уже оттуда, по виа Систина, спуститься к Пьяцца Барберини и фонтану «Тритон». И на этом месте начинаю вспоминать.

***

«Крематорий» прилетел в Рим из итальянских Альп в начале января. И почти в полном составе остался жить, вместо того, чтобы пересесть на аэрофлотовский рейс и улететь в Москву. В январской Москве делать совершенно нечего. Зато январский Рим – это место, где я был бы готов существовать долго и счастливо, а также – в долгосрочной перспективе, естественно, – даже сыграть в ящик.

На правах бывалого знатока римского быта я усаживаю Макса и Сергея на поезд «Леонардо Экспресс», идущий без остановок от аэропорта Фьюмичино до вокзала Термини. Там же, на вокзале, мы временно расстаёмся: Сергей и Макс идут искать недорогую гостиницу или комнату, благо предложений, и даже русскоговорящих, в районе Термини навалом, а я выдвигаюсь на ранее заготовленные позиции в районе Фламиньо. Для того, чтобы через пару часов традиционно вскочить с кровати и подумать: «Чувак, ты уже два часа в Риме и до сих пор не пошёл гулять – это же полный абзац!»

Поскольку времени в Риме у меня – целая неделя, в один из дней я давно уже собирался съездить во Флоренцию. Поэтому через недолгое время я нахожу себя в кассовом зале Термини, истово ломающим автомат по продаже билетов. Час пик в разгаре, система постоянно зависает и процедуру приходится начинать заново. Римлянка за соседним автоматом безуспешно предпринимает пару попыток, после чего обращается ко мне на чистом итальянском. По вопросительной интонации я понимаю: меня просят объяснить, что именно нужно сделать, чтобы эта зараза нормально заработала.

Юмор ситуации лично для меня состоит в том, что тётка, сама того не подозревая, выбрала самого центрового советчика на всём вокзале. По этому поводу я неожиданно вспоминаю английский и выдаю целую фразу: «Вы меня, конечно, извините, но у меня есть пара проблем. Первая – что я не говорю по-итальянски. Вторая – что я пользуюсь этой штукой первый раз в жизни». Женщина смеётся и уходит.

По окончании затянувшейся покупки билетов я выхожу на площадь Республики и углубляюсь в вечерний Рим. Городская атмосфера оставляет на душе ощущение тихого праздника. Нет буйства красок, нет шума, нет бессмысленного веселья, нет ничего из такого, что в иных городах иногда одновременно и составляет радость, и отравляет её. Развалины терм Диоклетиана, фонтан Рутелли с голыми наядами, оперный театр, базилика Санта-Мария Маджоре, автобусы, разбегающиеся с площади Чинквеченто по разным районам Рима – всё это вместе питает своеобразные чувства и создаёт невообразимую атмосферу. Которую, к сожалению, совершенно невозможно передать бедными словами. Я предупреждал.

И в это самое время у меня в сумке звонит телефон:

- Борисыч! Ты где?

- Я на Термини, двигаюсь в сторону Барберини. А вы где?

- А мы у фонтана Треви! Давай к нам?

- !!!

До Барберини я добираюсь пешком без особых проблем, поскольку намертво привязался к карте ещё с год тому назад. Оттуда до фонтана де Треви подать рукой. Звукач и скрипач уже пробуют воду из-под крана, текущую по двухтысячелетнему водопроводу. Вода отличная, вкусная, вполне, одним словом, питьевая.

- Во вообще дело, да? В Риме все всегда встречаются, это мне уже не первый раз говорят. Ну надо же так, а? Не сговариваясь? И прямо – раз, и в одном месте в одно время?

Я молчу; и так всем всё понятно.

- Слушай, нам бы чего купить пожевать и запить, а то мы целый день на ногах. Тут поблизости магаз какой-нибудь имеется?

В правом нижнем углу площади, если стоять к фонтану лицом, есть замечательный магазинчик, смесь кафе и минимаркета, в котором торгуют закусками, напитками и вином. Мы берём панини с моцареллой, помидорами и свеженарезанными ломтиками ветчины и круглую бутылку настоящего португальского портвейна за девять евро. И идём употреблять вкусности в «Макдональдс».

Те, кто когда-нибудь шёл от фонтана де Треви в направлении виа Корсо и Пантеона, обязательно вспомнят этот ресторан. Нам он интересен сейчас, в основном, тем, что третий его этаж представляет собой открытую, неотапливаемую и неосвещённую, веранду, на которой зимой (итальянской зимой, разумеется; плюс двенадцать, ясно) практически не бывает людей. В углу целуется одинокая парочка, мы садимся в другом углу, чтобы не мешать чужой интимной жизни. Аккуратно передаём по кругу сладкое и крепкое вино. Приходит работник «Макдональдса», протирает столы, меняет пепельницы и, не говоря худого слова, уходит обратно.

- А чего ему, собственно, возмущаться? Мы себя ведём прилично, себя соблюдаем, не хулиганим. Можно хоть раз в жизни спокойно выпить портвейна в Риме, чинно, благородно, как белым людям?

- Мы завтра, кстати, Колизей смотреть пойдём. С нами пойдёшь?

- Колизей? Завтра? С какого перепугу завтра? Да до него тут сейчас идти не больше километра! Ты хоть представляешь, что это такое – Колизей ночью и с подсветкой?

- Что, правда круто?

Я уже видел ночной Колизей, поэтому я просто поднимаю глаза к небу и делаю руками возмущённую фигуру.

- Короче, пошли.

Мы выходим на площадь Венеции, светлую даже в темноте от ослепительно белого камня Витториале – огромного памятника Виктору-Эммануилу II, и неторопливо идём по виа дель Фори Империале в сторону Колизея. По дороге я начинаю рассказывать всё, что когда-то слышал или читал о римских форумах, Флавиях, арке Константина, о Константине и его преемнике, Юлиане Отступнике. Поэтому уже у самого Колизея, наполовину скрытого реставрационными лесами, но всё равно превосходящего самое смелое воображение, какая-то проходящая мимо семья прислушивается к нам и спрашивает по-русски: «Простите, а вы, случайно, не гид?»

Сейчас понимаю, что сглупил. Надо было сказать, что гид, взять телефон и за ночь подчитать хвосты. Думаю, что с обзорной экскурсией по Риму справился бы не хуже остальных. И вообще, наверное, учил в школе не тот язык, который следовало бы.

***

Рим, Рим, Рим. Сколько ещё я мог бы рассказать? О том, как мы сидели в кафе на третьем ярусе замка святого Ангела и наблюдали ночной Ватикан? О том, как мы – правда, поодиночке, а не вместе, – в разное время слазили на купол святого Петра, а после слушали орган и мессу в соборе? О том, как я говорил со случайными прохожими на площади Цветов, рядом с памятником Джордано Бруно?

Время идёт, а обратно хочется всё больше. До седьмого июля у меня пока ещё открыт шенген. Впрочем, если станет совсем уж невмоготу, виза делается в течение пяти дней.

View the embedded image gallery online at:
http://crematorium.ru/news-band/2455-2014-06-29#sigFreeIda84f790845

VIII

«Вечером, в отеле, Ипполиту Матвеевичу показали самого Эйфеля — господина среднего роста с бородкой «буланже» цвета соли и перца, в рогатом пенсне. Из-за него произошла ссора, уже не первая, впрочем, между Ипполитом Матвеевичем и его любовницей. Напичканная сведениями, полученными ею от соседа по купе, молодого французского инженера, Елена Станиславовна неожиданно заявила, что преклоняется перед смелыми дерзаниями господина Эйфеля.

 

— Обвалится эта каланча на твоего Эйфелева, — грубо ответил Ипполит Матвеевич. — Я б такому дураку даже конюшни не дал строить».

 

Илья Ильф, Евгений Петров. «12 стульев». Полная современная редакция, глава VI.

По парижскому времени сейчас без двадцати пяти одиннадцать. Я сижу у себя в номере, пью виски пополам с Coca-Сola Zero, и думаю о том, с какой изумительной женщиной я ходил вчера вечером на свидание. Ну, не совсем с женщиной. Скорее, с дамой. И не с совсем знакомой, скорее, просто видел на фотографиях. И, пожалуй, ни на одно свидание в жизни я не ходил с таким ожиданием волшебства и радостным предвкушением, полным желания. Tour Eiffel. Эйфелева башня.

Желающие увидеться обычно пользуются двумя распространёнными маршрутами. Первый — от станции метро шестой линии «Бир-Хаким», второй — от станции метро девятой линии «Трокадеро». Но для тех, кто идёт на встречу впервые, есть небольшая, но существенная разница. Тем, кто приходит с площади Трокадеро перед Морским музеем и через Йенский мост, Эйфелева башня открывается вся, сразу и с максимально узнаваемой перспективы. Примерно, как главная героиня adult movie, идущего в кино на широком экране. Тем же, кто приезжает с «Бир-Хаким», приходится долго довольствоваться полунамёками. Сначала она мелькнёт слева в окне вагона, идущего через Сену по Пон-дю-Бир-Хаким, и скроется за перекрытиями станции. Потом будет долго появляться и исчезать за крышами домов и кронами клёнов на набережной. И только у самого Йенского моста она, уже ничем не скрытая, покажет себя целиком.

В быстро наступающих сумерках Эйфелева башня сияет золотом подсветки на тёмно-голубом фоне неба. Издалека она больше всего похожа на небрежно нарисованный модельером скетч, изображающий худенькую высокую девушку в развевающейся юбке. В широко расставленных, стремительно сходящихся в зенит навстречу друг другу линиях опор есть нечто безусловно женственное, и потому безусловно прекрасное.

«Золотое сечение» — ещё одна правильная, на мой взгляд, фигура речи. Можно много спорить на тему, должна ли математическая стройность обязательно проявиться эстетически, или до какой степени за привлекательным фасадом должна скрываться безупречность расчётов. Но если и должен существовать наглядный пример сугубо прикладной математики, стройно облечённой в ажурные и воздушные формы, то его хорошо видно с Йенского моста. Как и из ещё полутысячи мест в Париже.

Впрочем, чем ближе подходишь к башне, тем лучше понимаешь, что вся эта ажурность и воздушность — не более, чем видимость. Если восхищаться обводами можно (и должно) издалека — скажем, с той же площади Трокадеро, — то, находясь у основания башни, есть все основания для того, чтобы оценить инженерный гений. В максимальном приближении Эйфелева башня выглядит как апофеоз стимпанковой, или даже дизельпанковой идеи в высшей точке развития. Именно такие сооружения должны были бы строить вместо башен противобаллистической защиты на Саракше Стругацких, если бы незадолго до начала «Обитаемого острова» там бы всё обошлось без ядерной войны. Скорее всего, именно поэтому даже таланты калибра Мопассана и Гуно не нашли в себе сил по достоинству оценить новостройку: вряд ли есть более далёкие друг от друга явления, чем творчество Мопассана и дизельпанк.

Вблизи гигантская трёхсотметровая стальная ракета подавляет воображение. Мегалитические гранитные основания; гигантские металлические фермы и профили; миллионы болтов с головками, на которых не удастся сомкнуть в кольцо большой и указательный пальцы; колёса подъёмников высотой больше человеческого роста и двухэтажные лифтовые кабины размером со строительную бытовку, в каждую из которых могут одновременно войти пятьдесят шесть человек. Роллинги лифтов во время движения по направляющим издают еле слышный гром. На стометровой отметке второго уровня башни его чувствуешь ногами раньше, чем начинаешь слышать ушами. Компьютерные системы управления всей башенной машинерией, учитывающие скорость ветра, нагрузку на тросы, степень износа материалов.

И только когда появляется возможность подняться до второго уровня по лестнице северной опоры, минуя лифты, ощущение весомости, грубости и зримости вновь сменяет чувство геометрического изящества. Во всех соединениях частей, перекрестьях балок, пересечениях плоскостей, обводах движущихся и неподвижных частей читается математически выверенная, и потому — безукоризненная, строгая орнаментальность, ассоциирующаяся с кинетическими скульптурами Тео Янсена или Энтони Хоува. Арт-объект высотой в триста метров и весом в десять тысяч тонн.

Не хочу заострять внимание на том, сколько человек регулярно целуются на вершине, и сколько успели покончить с собой, прыгнув оттуда же вниз до тех пор, пока по периметру не установили заграждения. В конце концов, ни одно здание в мире никогда не провоцировало столько основных инстинктов одновременно. Скажу только, что надежд наверху созрело все-таки на несколько порядков больше, чем разбилось внизу о набережную Бранли.

***

А вообще писать про Париж — это дело неблагодарное, потому что всё уже написано до нас. Причём написано так, что тему можно вроде как даже больше и не открывать. После Джо Дассена вряд ли кто-то скажет нечто более существенное про Елисейские поля, после Виктора Гюго и Люка Пламодона — про собор Парижской богоматери, после Дэна Брауна — про Мону Лизу, а после Маяковского и Высоцкого — даже про парижские общественные туалеты. Поэтому лучше не говорить ничего, чем говорить банальности.

Всем Нотр-Дам де Пари и спокойной ночи.

View the embedded image gallery online at:
http://crematorium.ru/news-band/2455-2014-06-29#sigFreeId5bde884cc5

IX

Я хожу по галереям Музея современного искусства Жоржа Помпиду и смотрю. Больше на девушек. Как меня и предупреждали, среди француженок очень много красивых, если не сказать — вызывающе сексуальных. Хотя цвета кожи меняются от молочно-розового до тёмно-шоколадного, волос — соответственно. Неизменными остаются большие, красивые глаза, чуть выдающиеся скулы, очень белые зубы, полные вкусные губы, высокая грудь, красивые ноги, попка, за которую ощутимо хочется схватить рукой или укусить. Всё это в совокупности выглядит, говоря словами бессмертного Роберта Э. Хайнлайна, «как объяснение, почему мужчины дерутся». Сейчас это особенно кстати: вид французских девушек несколько смягчает впечатления от окружающей меня со всех сторон цинично торжествующей бездарности.

Я мог бы понять с самого начала. Центр Помпиду — похоже, первое виденное мной в жизни здание, вызывающее ощущение недостроенного, будучи при этом полностью готовым к употреблению. Даже во время подъёма по эскалаторам, проложенным внутри огромных прозрачных колб, на пятый этаж, не оставляет ощущение, что здание окружено лесами со всех сторон, сантехника, вентиляция и канализация ещё не доделаны, трубы не укрыты от посторонних глаз, на голову скоро откуда-нибудь закапает краска и откроется запоздалое объявление: «Caution, the building is under construction», — или как это будет по-французски? Глупо, одним словом, надеяться увидеть внутри такого архитектурного изыска Рафаэля, скорее, какого-нибудь малевича — в самом лучшем, собирательном смысле этого слова.

И вот я хожу по Центру Помпиду, вдумчиво рассматриваю развешенные по стенам обжедары, в то время, как в голове у меня кристаллизуется следующее рассуждение.

О том, что главная проблема современного искусства есть то, что оно перестало быть искусством как таковым, не говорил только ленивый. Тем не менее, мало кто снисходит до объяснения того, как мы дошли до жизни такой. Больше цитируют Хрущёва, который с присущим ему искромётным народным юмором высказался по поводу абстракционизма: «Глядя на вашу мазню, можно подумать, что вы тут все пидарасы, а у нас за это пять лет дают! Это же ё… вашу мать что такое, а не искусство!» Что, разумеется, смешно, но совершенно не по существу.

Самая главная задача — можно сказать, сверхзадача, — искусства состоит в том, чтобы донести себя адекватно до конечного пользователя, до читателя, зрителя, слушателя; быть воспринятым. У искусства есть ещё масса задач: развлекательная, воспитательная, образовательная, другие, более узкоспециальные задачи, как, например, у религиозного искусства. Но все эти задачи не стоят ломаного гроша, если даже самое гениальное произведение никто не увидит, не услышит, не прочтёт, а если прочтёт — то не поймёт, а если поймёт — то не так, как следовало бы. Исходя из этой совершенно лежащей на поверхности установки, искусство в исторической перспективе исподволь приуготовляет себя к специфической форме восприятия зрителем, наиболее эффективной в конкретный исторический момент, изменяя, вследствие этого, свою форму и диалектически связанное с ней содержание — тут уж никуда не денешься.

Поскольку процесс восприятия произведения искусства зрителем есть процесс передачи информации, то главным фактором, определяющим интерес зрителя к произведению, а, следовательно, и его желание и способность его воспринять адекватно, является средняя скорость передачи и восприятия информации внутри конкретного общества. Не говоря уже о способности среднего зрителя принять определённый объём информации, степени загруженности его информационных каналов, которая определяет способность к адекватному восприятию. И связанной со всем вышеперечисленным способности к удержанию внимания на объекте восприятия в течение времени, достаточного для того, чтобы таковой был правильно понят.

Конечно, чтобы адекватно воспринять классическое произведение, нужно, помимо перечисленного, иметь ещё и определённый набор знаний и ассоциаций, связывающих прямой его смысл с тем, что автор хотел сказать на самом деле. Другими словами, образование, с которым в наше время также существуют большие проблемы. Но главная причина, по которой классическое искусство сдаёт позиции опусам из Центра Помпиду, состоит в том, что информационная нагрузка на человека Средневековья и Нового времени мизерно несопоставима с нагрузкой, которую приходится испытывать нам сегодня. Откуда, собственно, и растут уши.

И в самом деле. Любитель чтения XVIII века имел достаточно времени для того, чтобы уделять его собственно процессу чтения и не отвлекаться на различные внешние раздражители. Если таковые и были, то их интенсивность была не чрезмерной, поскольку сами раздражители были, за редким исключением, природного генезиса. Не было звука громче удара грома или выстрела из пушки; не было света ярче полуденного солнца или большого костра; да и выстрелы из пушек случались не каждые пять минут. Не говоря уже о том, что весь порядок тогдашней жизни представлял, по сравнению с нашей современностью, совершенно скучную и гладкую картину, в которой самые главные, ошеломляющие новости, или, как принято говорить сейчас по ТВ, breaking news, у человека появлялись несколько раз в жизни. В самом неблагоприятном для него случае.

Другими словами, образованный человек имел все условия для развития богатой внутренней жизни, однако скорость приёма и передачи информации была у него невысокой. Художник писал картину несколько лет; писатель публиковал роман по главам в ежемесячном журнале; картина изобиловала множеством тщательно выписанных мелких подробностей, деталей, аллегорий, символов, для поиска и восприятия которых было необходимо существенное время; действие в романе развивалось неторопливо, с постоянными отступлениями, параллельными сюжетами, второстепенными персонажами и прочей философской лирикой. Авторы не спешили и не стремились каким-то особенным образом стимулировать восприятие своих работ. Поскольку на уровне существовавшего в искусстве того времени некоего коллективного бессознательного понимали, что информационные каналы зрителей нельзя перегружать — в противном случае они просто не поймут, о чём идёт речь, а то и будут шокированы или оскорблены.

В прошлом и нынешнем веке нагрузка на способность человеческого восприятия, наоборот, выросла многократно. Гигантские объёмы информации, поступающие через газеты, радио, телевидение, навязчивые маркетинговые технологии, оказывающие как прямое, так и сублиминальное воздействие на психику, привели к интересному результату. Безусловно, по сравнению с восемнадцатым веком способность восприятия у человека несколько раскачалась. Однако в абсолютных единицах это вряд ли составило существенный прогресс, поскольку hardware, то-есть мозги и нервная система, остались теми же самыми, что и раньше. Что ожидаемо привело к перегрузке информационных каналов зрителя. Ну а бесконечно адаптивный человеческий мозг немедленно принял ответные меры.

Средний современный зритель вынуждается, а иногда – и пытается самостоятельно получить как можно больше информации за максимально короткое время. Но поскольку этот способ восприятия моментально приводит к критической нагрузке на голову, постольку это компенсируется очень слабой способностью удерживать внимание на объекте восприятия и почти полной утратой способности к более-менее глубокому сосредоточению. Это доказывает тот бесспорный факт, что все методы подачи информации в современных СМИ рассчитаны на время восприятия, не превышающее в среднем сорока пяти секунд для одного эпизода.

Это, на мой взгляд, и спровоцировало смену парадигм в искусстве. Художник, писатель, композитор, оказывается лицом к лицу со зрителем, практически лишённым способности к длительному устойчивому вниманию, зато эмоционально гораздо более глухому, чем зритель предыдущих веков (ещё одна защитная реакция психики на информационные перегрузки), да ещё к тому же и существенно хуже образованному. Такому человеку нельзя предлагать тщательно детализированную картину, наполненную аллегориями и аллюзиями, или толстый роман с неторопливо развивающимся пасторальным сюжетом, лишённым судорожной комиксовой динамики. Такую работу зритель не то, что не поймёт — он её просто не увидит и не начнёт воспринимать. Поскольку порог интенсивности воздействия на психику, необходимый для привлечения внимания и запуска процесса восприятия, в двадцать первом веке несравнимо выше, чем в восемнадцатом.

Что остаётся делать современному артисту? Сделать так, чтобы его произведение немедленно вызвало в человеке эмоциональную реакцию очень высокой мощности. Неважно, какая именно эмоция будет вызываться, но страх, ненависть, отвращение, шок и прочий негатив, как правило, срабатывают гораздо быстрее. Главное, чтобы зрителя максимально резко, как принято сейчас выражаться, переклинило. А уже после того, как внимание привлечено, зрителю будет предложена возможность разглядеть за шокирующей формой или содержанием авторскую одарённость. Чтобы, уже в качестве второй стадии процесса, началось восприятие искусства как такового.

К сожалению, именно в силу такого положения вещей «современное искусство» и перестаёт быть искусством, явление выпадает из этимологии слова, которым это явление называется. В слове «искусство» мы можем увидеть, по меньшей мере, три смыслообразующих слоя. Во-первых, это «искусственность» в смысле не-существования в природе: искусство есть нечто такое, чего не только не было раньше в природе, но и то, чего природа не может породить в принципе, другая степень реальности, созданная человеком помимо и сверх природы — что имеет отношение и к глубине содержания. Во-вторых, это «искусность», то-есть виртуозное мастерство, намного превышающее средний профпригодный уровень. И, в третьих, это «искус», понятый в смысле «трансцензуса»; как дерзновение, желание переступить однажды уже положенные пределы и выйти за их рамки в новые измерения.

Это и есть то, чего не имеет смысла искать в картинах Центра Помпиду. По крайней мере, в большинстве из них. Гармоничное сочетание этих трёх условий, делающее искусство искусством, не наблюдается почти нигде — при том, что в музее собраны заведомо лучшие образцы. Немногие виртуозные рисовальщики поражают плоскостью сюжетов или их полной бессмысленностью; смысл иных картин «глубок» настолько, что перестаёт восприниматься в качестве осознанного эстетического высказывания и становится подобием визуальной шизофрении; а попытки «трансцензуса» выполнены на настолько мизерном техническом уровне, что нарисовать подобное способен, кажется, даже не сильно талантливый ребёнок в начальной школе. Чаще всего стремление шокировать зрителя — первая стадия восприятия произведения искусства сегодня, — не влечёт за собой второй; форма, в которой исполнено привлечение внимания к объекту восприятия, не оставляет места для осмысленного содержания.

View the embedded image gallery online at:
http://crematorium.ru/news-band/2455-2014-06-29#sigFreeIdc07bfaaac9

***

Помню, как однажды во Флоренции я схлестнулся со случайным знакомым по экскурсионной группе, преподавателем искусствоведения. Не без самодовольства он довёл до меня, что у «Чёрного квадрата» Малевича, оказывается, есть сорок шесть толкований. На мою реплику о том, что в любом сумасшедшем доме его постояльцы без труда придумают ещё как минимум сто сорок шесть, он, кажется, обиделся и сказал, что любой студент, ответивший ему нечто в этом роде, пойдёт на пересдачу.

Лично мне жаль его студентов.

Текст и фотографии: Николай Коршунов
Флоренция – Венеция – Рим – Париж – Москва, июнь 2014




 

Слушайте в @AppleMusic: Крематорий
 

CREM RECORDS